«Попробовать этнографическую действительность на вкус»: интервью с этнографом Анной Блиновой, 21.01.2026

Чем этничность отличается от идентичности? Сколько этнографических интервью нужно провести исследователю, чтобы вывести формулу народного обряда? Как музейной экспозиции сохранить живой этнографический дух? Ответы на эти и многие другие вопросы Вы найдете в интервью с Анной Блиновой, одним из научных экспертов Культурно-исторического семинара 2025 года.

Анна Блинова – кандидат исторических наук, научный сотрудник Омской лаборатории Института археологии и этнографии Сибирского отделения Российской академии наук. В Омском государственном университете имени Ф. М. Достоевского Анна Николаевна читает студентам курсы по этнической психологии, этнической демографии, гендерной антропологии и антропологии детства.

В этнографию Анна Николаевна погрузилась с первых дней занятий в вышем учебном заведении. С тех пор интерес к этой многогранной науке не отпускает исследовательницу. За ее плечами 25 лет изучения этнографии детства и российских немцев.

На юбилейном Х Культурно-историческом семинаре, прошедшем на территории музея-заповедника «Старая Сарепта» в ноябре 2025 года, Анна Николаевна выступила научным экспертом в области музейного дела. Участникам проектной группы эксперт рассказала об эволюции современных музейных форматов и представила им Виртуальный музей российских немцев. В ходе интервью с Анной Николаевной мы не только узнали о тонкостях работы ученого-этнографа, но и подробно обсудили особенности виртуального музейного формата.

Анна Николаевна, расскажите, пожалуйста, как этнография стала Вашим основным профилем. Чем Вас привлекла эта наука? Как Вы в нее пришли?

Я не поступила с первого раза на исторический факультет Омского государственного университета. Мне не хватило одного балла, и, чтобы не терять год, я пошла на подготовительное отделение. Там читала лекции Татьяна Борисовна Смирнова. Уже тогда она рассказывала огромное количество историй из экспедиций: как этнографы общаются с людьми, что такое этнографическая экспедиция.

Татьяна Борисовна так увлекательно читала свой курс, что, когда я поступила на первый курс исторического факультета и пора было выбирать специализацию, у меня не оставалось сомнений, куда я пойду. Я точно знала, что я хочу к попасть к Татьяне Борисовне, писать под ее руководством курсовые работы и диплом, ездить на протяжении всех пяти лет учебы в этнографические экспедиции.

Поскольку мой научный руководитель специализировался на российских немцах, мы поехали в немецкую деревню.

Можно сказать, что это было счастливым стечением обстоятельств в моей жизни.

Правильно ли я Вас поняла, что интерес к российским немцам у Вас появился благодаря Вашему научному руководителю?

Благодаря Татьяне Борисовне Смирновой и моей первой экспедиции. Повлияли люди, с которыми довелось встретиться: сразу было довольно легко собирать материал. Хотя тема у меня была не из простых. Я начала специализироваться на этнографии детства.

Этнография детства – очень захватывающая и благодатная тема.

С одной стороны, она про взросление человека. Здесь люди с удовольствием вспоминают своих родителей и их методы воспитания, любимые игры и игрушки, в целом свое детство. С другой стороны, в это научное поле входит еще один большой блок – родильная обрядность.

Как Вы понимаете, сразу о родильной обрядности у людей не спросишь, все-таки несколько интимная тема. Нужно было находить контакт. Довольно часто, когда этнограф приходит к людям и спрашивает у них что-нибудь о культуре или о деревне, ему сразу отвечают, что ничего не знают и не будут ничего рассказывать.

Тогда ты начинаешь двигаться маленькими шажками: подходишь к человеку через личное. Например, спрашиваешь: «Во что Вы играли в детстве?»

Человек начинает вспоминать свое детство, у него вырабатывается доверие к собеседнику, и тогда этнограф может «собирать» более сложные темы.

Расскажите, пожалуйста, какие направления есть в этнографии? Что бы Вы могли привести в пример помимо этнографии детства?

Тема этнографии хороша тем, что в ней существует огромное количество направлений. Есть два больших блока: материальная и духовная культура.

В материальную культуру входит вся хозяйственная деятельность, которая сопровождает народ в его повседневной жизни на протяжении многих веков.

Основу составляют жилище, пища и одежда – это так называемая этнографическая триада.

Духовная культура – это календарная и семейная обрядность. Календарная обрядность делится на природные циклы. Свадебная и похоронная обрядность тоже имеют свою структуру. Этнография детства изучается отдельно.

Помимо этого существует огромный блок, связанный с современным существованием народа. Это идентичность и все, что связано с ней: трансляция, механизмы ее конструирования. Согласно современной концепции, идентичность можно сконструировать, поскольку ее у нас нет с самого начала. Замечу, что сейчас мы говорим не об этничности как таковой, а об идентичности.

Этничность – это объективное явление, а идентичность – это наши чувства в отношении нашей принадлежности к тому или иному народу.

Анна Николаевна, Вы разделили материальные и духовные составляющие. Правильно ли понимаю, что подходы к работе, например, с обрядовыми традициями и артефактами будут отличаться?

Конечно. С другой стороны, у нас есть универсальные методы этнографического сбора. К универсальным методам относится включенное наблюдение, в ходе которого исследователь наблюдает за тем, как, например, что-то создают, производят или празднуют.

Но для изучения некоторых тем этот метод не подходит, поэтому нужно опрашивать людей. Интервью – свободное или полуструктурированное – это второй универсальный метод этнографии. При этом важным принципом станет опрос широкого круга лиц.

Для того чтобы вывести формулу обряда, к примеру, обряда крещения, необходимо провести большое количество этнографических интервью.

Не стоит забывать о субъективности, с которой каждый интерпретирует, казалось бы, объективные явления: одни участники запоминают одно, другим представляется важным иное.

Этнография сложна тем, что, во-первых, нужно уметь коммуницировать с людьми, располагать их к себе. Я не знаю, насколько это прививаемый навык. Если в твоей природе его нет, ты, скорее всего, будешь плохим этнографическим полевиком, с которым люди не будут разговаривать так же откровенно, как с хорошим.

Вторая трудность – это продолжительность этнографических исследований. Материала, собранного за год, хватит лишь на небольшую статью.

Для того чтобы написать действительно хорошее исследование, понадобится лет 5–10, если на руках нет готовой исследовательской базы.

Нам в Омском государственном университете повезло, потому что эта база наработана до нас многими предшественниками. В этнографических экспедициях студенты собирали материал не только по своей теме, им удалось охватить широкий круг тем. Соответственно, этот материал можно обрабатывать и писать на его основе научные статьи.

Наша с Вами встреча проходит в рамках Культурно-исторического семинара (КИС). Что эта платформа означает для Вас как для этнографа? Какое Вы придаете ей значение?

Для меня Культурно-исторический семинар – это возможность рассказать про музеи и про то, как один человек может сохранять историю своего села на протяжении многих лет и транслировать эту культуру.

Музеи основательно вошли в мою жизнь: в определенный период моя научная деятельность была сосредоточена в музейной сфере. Я работала в секторе исторического музееведения Омского филиала Института археологии и этнографии СО РАН (Сибирского отделения Российской академии наук, прим. ред.) Сначала была этнография детства, потом музейное дело, затем я ушла в этнодемографию. Но музеями я все равно продолжаю заниматься, пишу научные статьи. Наверное, надо бы написать монографию... (Смеется.)

Как Вы пришли к теме музеев российских немцев?

Углубленно этой темой я стала заниматься благодаря проекту виртуального музея, идея которого зародилась на КИС 2019 года.

Я и раньше предполагала, что у российских немцев есть много музеев, но не думала, что их такое множество, что они настолько разнообразные. Многие из них обладают уникальными экспонатами. Поэтому, начиная с 2019 года, я занимаюсь музеями вплотную.

Наверняка при формировании музея перед этнографом стоит свой спектр задач. Расскажите, пожалуйста, какими вопросами, как правило, приходится заниматься Вам?

В этнографических экспедициях наша задача – собрать артефакты и сформировать из них коллекцию. Раньше этот процесс происходил довольно легко, потому что интересующие нас изделия были не особенно нужны.

Теперь в домах остались только те предметы, которые ценны для семей, и поэтому люди уже не так охотно расстаются с реликвиями.

Или объекты перестали существовать, потому что были не столь важны для семьи. Например, ставшую ненужной колыбель перенесли в сарай и она там разрушилась.

Сбору бытовых предметов сопутствует сбор связанных с ними историй и легенд.

Абсолютно непримечательный чемодан порой таит за собой душещипательную историю: возвращение из трудовой армии, переезд из Поволжья или Германии... Смотреть на культуру народа через такие предметы очень интересно.

Вероятно у Вас есть любимая история из этнографических экспедиций или особенно запомнившийся предмет из музейных экспозиций?

Хотела бы поделиться примером из музея. В музее «Колесо времени» в Гришковке (село в Немецком национальном районе Алтайского края, прим. ред.) стоит комод, который путешествовал сам по себе. Его историю рассказывала Светлана Абрамовна Генрихс, создатель и хранитель музея.

В Гришковку приехали мужчины, которые выбирали место для основания дочерней колонии. Нашли место, вернулись домой и начали собирать своих людей. Жена, собираясь в это путешествие, все имущество упаковала в комод и закрыла его на все замки. Супруги привезли этот комод на телеге в почтовое отделение и отправили в Сибирь.

Единственное почтовое отделение, как они знали, находилось в 300 километрах от того места, которое было выбрано для жительства. Они приехали, начали обосновываться, строить дом. Спустя два года им пришло извещение о том, что прибыл комод. То есть он путешествовал без хозяев два года! Семья отправилась на телеге за три сотни километров на почту, чтобы забрать этот комод. Хозяева были очень рады, что теперь у них было все для того, чтобы уютно обставить собственный дом. Что интересно, все произошло очень вовремя: комод прибыл в почтовое отделение именно тогда, когда они закончили с постройкой дома.

Такая иллюстрация того, что немцы – народ в пути.

У меня сложилось представление, что Вы, скорее, сторонник стандартного формата музея, где экспонаты находятся буквально перед глазами, их можно рассмотреть со всех ракурсов и даже потрогать. Какому виду музея Вы отдадите предпочтение: реальному или виртуальному?

Реальному, да. По опыту создания виртуального музея могу сказать, что того впечатления, которое производит на посетителя реальный предмет, фотография не передает.

Настоящий экспонат обладает тактильностью – во многих музеях к предметам можно прикоснуться, – запахом и объемом.

Пока реальные экспозиции, конечно, выигрывают.

Какие отличия можно выделить в разработке виртуального и обыкновенного музея?

Виртуальный музей российских немцев на RusDeutsch – хороший способ показать все разнообразие музеев и представленных в них предметов. Если Вы заметили, в нем собрано много вафельниц и прялок. И все они разные, что, с точки зрения представлений о культуре, тоже очень важно.

На конференциях меня крайне часто спрашивают: «Чем же предмет немецкий отличается от русского? Прялка – она и в Африке прялка».

Немцы всегда очень трепетно относились к орудиям производства: всегда их подкрашивали, смазывали. Неудивительно, что немецкие этнографические предметы хорошо сохраняются.

Второе отличие немецких предметов – это желание и умение их модернизировать. Казалось бы, все уже давно изобретено, но нет, люди придумывают, как им облегчить свой труд и сделать использование этого бытового предмета более эффективным. Добавят какой-нибудь крючок для нити и тому подобное.

Уникальные объекты, которые использовали только немцы, – такие предметы можно по пальцам перечесть. Именно они зачастую и становятся маркерами этнической идентичности.

Сейчас, например, ими стали шпрухи (красочно оформленные изречения из Библии или краткие назидания, прим. ред.). У других народов такого вида декоративно-прикладного искусства нет.

Что помимо шпрухов выступает идентификатором немецкой культуры?

Во-первых, вафельница. Желательно, чтобы на ней был запечатлен рецепт: существует много вафельниц с выбитым на крышке рецептом. Этот экспонат считается прямо высшим пилотажем в немецкой коллекции (смеется). Во-вторых, свадебный венок невесты и бутоньерка жениха. Штраус – так бутоньерку называли сибирские немцы.

Что еще?.. Например, дощечка на ножках для резки лапши. Фунтницы – ящички для масла. В них входил ровно фунт масла, которому они придавали форму. Ступки для перемолки кофе. Кофе как национальный напиток. Понятно, что это мог быть далеко не всегда кофе, а, скорее, припс (традиционный напиток российских немцев,, для приготовления которого использовали обжаренные зерна ячменя, пшеницы, овса, ржи, прим. ред.). Но ступка всегда была ярким и значимым элементом немецкого быта.

В ходе лекции Вы показали участникам региональные музеи и рассказали о них. Насколько важно собирать эти региональные сегменты в виртуальном музее?

Мне кажется, очень важно поместить все это многообразие на одной площадке. Вследствие огромных просторов России и проектного многообразия в сети люди не могут свободно ориентироваться в этом множестве. Такие интеграционные проекты, как виртуальный музей, позволяют наладить коммуникацию.

Когда реестр музеев у нас только появился, BiZ (АНО ДПО «Институт этнокультурного образования», прим. ред.) и МСНК (Ассоциация некоммерческих организаций «Международный союз немецкой культуры», прим. ред.) стали проводить музейные семинары, которые были очень важны для людей, работающих в маленьких музеях. У большинства из них нет музейного образования, и эти семинары открыли для них, казалось бы, очевидные факты. Например, экспонат можно немного подчистить, подлатать, но его нельзя перекрасить или изменить.

Нужно сохранить предмет в том виде, в котором ты его получил, иначе он утратит аутентичность, привлекательность и музейную ценность.

Или как стоит оформить этикетки, чтобы они были интересными и информативными?

Ведение учета – это отдельная сложная работа. Без должного учета теряется огромный пласт информации: кто принес этот предмет, из какой семьи, как он в ней бытовал.

Ведь истории, сопровождающие предмет, – это тот базис, на котором можно построить очень интересные экскурсии.

Кстати, после этих семинаров у нас осталась группа, в которой участники продолжают общаться. Так коммуникация между маленькими музеями налаживается. Налаженная коммуникация – еще один эффект виртуального музея.

Как Вы и заметили, преимущества виртуального формата на лицо, а личные предпочтения совсем иные. Анна Николаевна, как справляетесь с подобной трудностью?

Это не совсем так, потому что опыт создания онлайн-музея оказался очень интересным. В этом и решение подобной трудности:

нужно сделать так, чтобы ты сам заинтересовался проектом, который реализуешь, и это, в свою очередь, увлечет других людей.

В Вашей лекции был примечательный блок, посвященный проработке музейного пространства. Вы рассказали о том, как сделать его более гостеприимным. Можно ли подобным образом улучшить виртуальный музей?

Думаю, да. Это будет проработка навигации по сайту. Использование изображений Виртуального музея тоже можно изменить и сделать более удобным.

Нужно еще многое сделать, чтобы этот музей действительно стал местом памяти. Было бы замечательно, если бы кто-то из историков проявил интерес и занялся заполнением архива. Это отдельная кропотливая работа.

Было бы замечательно, если бы у нас появилась, отдельная методическая страница – практическое руководство, которым можно пользоваться при составлении описаний. Одно дело, когда описания создает профессиональный музейный работник, и совершенно другое, когда этим занимается энтузиаст. Хотелось бы, чтобы эти люди тоже были вовлечены в этот трудоемкий процесс.

Описание предмета – очень важный исторический источник, потому что он влечет за собой изучение многих исторических и этнографических аспектов: где предмет применялся, как бытовал. Подобный подход обогатил бы не только музеи, но и людей, занимающихся прошлым.

Анна Николаевна, напоследок предлагаю затронуть следующую любопытную тему. Вы любите шутить, что потребность видеть живой интерес в глазах аудитории, которой Вы читаете лекцию, – именно этого Вам не хватало в период пандемии COVID-19, – профессиональная деформация после этнографических экспедиций. Возможно, Вы замечали за собой еще какие-то примеры ее проявления?

Не назову это примером профдеформации, но этнография в определенной степени раскрепостила меня. Раньше подойти к незнакомому человеку и заговорить с ним мне было сложно; не скажу, что сейчас мне это дается совсем легко, но стало намного проще.

Если говорить про профдеформацию, то я примечаю все этнографические элементы, когда захожу в дом. В современных домах этих элементов, конечно, очень мало. Но посещение музея у меня всегда начинается со знакомства с этнографической коллекцией, остальное откладываю напоследок. Конечно, из всего музейного репертуара я выберу этнографический.

Этнография – это не только про этнографические элементы, но и про уважение и интерес к другой культуре. В этом плане мне интересны все культуры, я готова их изучать.

Одна из участниц КИС на моей лекции говорила, что она не настоящий этнограф, потому что на казахской свадьбе она не стала есть казахские блюда.

Мне как этнографу надо было бы попробовать на вкус эту этнографическую действительность. В экспедициях мы это и делаем. Этнография и про то, как человек сам ощущает другую культуру.